Книга к юбилею художника

Вокруг долины грёз

Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде.

Тютчев

Приди – открой балкон. Как небо тихо;
Недвижим теплый воздух, ночь лимоном
И лавром пахнет, яркая луна
Блестит на синеве густой и темной…

Пушкин

Кто-то чиркнул спичкой по небу…

Чехов

Это – поэзия… А что такое поэзия? Много веков ученые, писатели, поэты, художники, музыканты, любители искусства пытаются дать определение этой чудо выдумки. Все почти угадывают волшебный ее смысл. Но что-то ускользает, что-то остается секретом, как таинственное изобретение из обычных слов, музыкальных фраз, ярких красок. Из бесчисленных определений поэтического мне по душе высказывание Гоголя о поэзии Пушкина: «В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт». Это «пространство» – суть поэтического. И это замечание дает читателю простор для домысливания и вчувствования.
Подождем до момента «вчувствования» в произведениях Риммы Исаковой. А сейчас ознакомимся с ее биографией, хотя бы кратко.

* * *

Римма Николаевна родилась 20 мая 1944 года в Москве. Ее мама Александра Федоровна вспоминала, как в годы коллективизации семья Исаковых жила в деревне, затерянной в бескрайних чернозёмах Липецкой области. Запомнились ужасы той поры, когда приходилось платить налоги с любой курицы, любой яблони. Доведенный до отчаяния отец Александры – Федор Агеевич, вернувшийся с Великой отечественной войны крикнул очередным сборщикам налогов: «Все отдал Родине, остались дети – берите их!» Александра, старшая дочь в семье, бежала в 1938 году в Москву. Здесь она вышла замуж за рабочего паренька – слесаря. Со временем он стал передовиком производства, получил квартиру в новом доме на престижнейшей в Москве Фрунзенской набережной.
В семье кроме Риммы – еще четверо детей: три брата и сестра. Летом огромный балкон превращается в любимое место детворы, откуда открывается волшебный вид на Москва-реку и Нескучный сад, вечерами на темной воде вспыхивают огоньки бакенов, слышатся из парка звуки музыки. По Фрунзенской набережной, цокая копытами, конная милиция двигается в Лужники на футбольный матч.

Музыка, запахи, шум проходящих по реке барж навсегда запали в душу впечатлительной девочки. «Настоящее наше и будущее, Родом всегда из прошлого. Вспоминайте все живущие,
то, что было в детстве хорошего», – сказал современный поэт и трижды был прав.
В те годы кольцо гранита набережных Москва-реки доходило только до Андреевского моста Московской окружной железной дороги. А дальше, за мостом начинался первородный мир с жёлтым песком и раковинами на берегу. Чтобы добраться до него, надо перейти железнодорожный мост. Между шпалами далеко внизу темнела река. Мимо пешеходов, обдавая их паром, мчались паровозы с длинными вереницами товарных вагонов. Мост тяжко вздыхал под их грузом…
Вот и Воробьевы горы! И снова золотой пляж, синь воды. Зимой с гор дети катаются на санках, а то, просто скатываясь кубарем, превращаются в снеговиков.
Блестят снежинки, сверкают и тоже играя, взлетают над головами.
Чудесный мир раскрывался летом. Римма, как и все дети в известном возрасте, создавала «тайники». Выкапывала небольшие лунки в земле, и туда складывала черепки от красивых тарелок и чашек, цветные стекляшки. Получался доморощенный калейдоскоп. Лунка закрывалась осколком прозрачного стекла. «Тайники» меня завораживают», – вспоминала она позднее («Наш Изограф» №7, 2012, «Долина грез»).
Здесь, в воспоминаниях художницы важно отметить ее детскую страсть к цветным осколкам, ярким цветовым пятнам. Сложенные воедино, осколки – словно чудом возникшая фантастическая мозаика – волнуют воображение ребенка, доставляют радость. В будущем мы встретим их снова, но уже в картинах взрослого талантливого мастера.

Ну, а пока ребенка направляют в школу. С ужасом вспоминает Римма, как с братом Игорем они прыгнули однажды на плывущую по Москве-реке льдину – было интересно узнать, куда плывёт она. Юных покорителей Северного полюса вовремя вернули на большую землю, а страсть к риску, ко всему необычному осталась на всю жизнь.
Игра в тайники постепенно уходит в прошлое. Рисование все сильнее захватывает натуру Риммы. Поступила на вечерние рисовальные курсы в художественной школе, что напротив Третьяковской галереи. Четыре года занятий дали хорошие результаты. Легко поступила учиться дальше – в Московское художественное училище Памяти 1905 года. Успешно закончила его в 1973 году, к тому моменту она уже приобрела известность на столичных молодежных выставках.
Работа в живописном комбинате дает Римме Исаковой возможность много ездить по стране, чтобы собирать натурный материал. Она с интересом забирается во все медвежьи углы Белого моря, Камчатки, поднимается на сопки, бродит по берегам быстрых рек, кипящих лососем, идущим на нерест…
Примечательно, что Римме места, где она побывала, где писала свои многочисленные этюды, запоминаются как элементы фантастической мозаики, фрагменты будущих ярких картин. «Поездки по стране, – вспоминала она позднее, – дали мне, очень много. Меняющиеся впечатления от природы, людей, их нравов, обычаев, национальных костюмов, архитектуры – все это прошло через мою душу и обогатило мой мир. Палитра художника меняется в зависимости от света, цвета, ощущения данного места и состояния».

В 1976 году Правление Союза художников СССР состояло из маститых художников, куда входили такие известные мастера как Николай Ромадин, Ефрем Зверьков. Мне хорошо запомнился этот очередной приём в члены Союза художников СССР. В группе вступавших были тогда Римма Исакова, Александр Шилов, Вячеслав Зайцев.
Шилов представил широко теперь известные картины «Портрет солдата», «Натюрморт с фиалками» – мастерски написанными бархатистыми лепестками и расшитой узорчатой скатертью. Модельер Вячеслав Зайцев удивил Правления МОСХа очаровательными манекенщицами, одетыми в костюмы по эскизам художника.
Римма Исакова показала «Пасхальный натюрморт», «Вечерний стол», «Весна»… Художник Николай Ромадин обратил внимание на талантливую художницу, показавшую серию русских пейзажей. Живой классик русского пейзажа был внимателен к таланту молодого живописца Исаковой. Ему нравилась их поэтическая незавершенность, недосказанность. Как будто сам Пушкин водил рукой Риммы, обжигая ее искрами поэтического вдохновения. «Один лишь лес вдали синеет, И ель сквозь иней зеленеет, Да речка подо льдом блестит…»
Николай Ромадин предложил Римме показывать ему будущие работы художницы. С тех пор Ромадин стал для молодого живописца на долгие годы духовным наставником и учителем. Долгие годы общения с Николаем Михайловичем Римма называет «высшей школой».
Константин Паустовский писал. «Странствия — лучшее занятие в мире. Когда бродишь, — растёшь стремительно, и всё, что видел, откладывается даже на внешности. Людей, которые много ездили, я узнаю из тысячи. Скитания очищают, переплетают встречи, века, книги и Любовь. Они роднят нас с Небом. Если мы получили еще недоказанное счастье родиться, то надо, хотя бы увидеть землю».
Творческая жизнь Исаковой сложилась удачно – в поездках на север в Кандалакшу, Умбу, Ковду (Белое море), в Яренск, многолетние поездки в Тверскую область (отроги Валдайской возвышенности). На этом география путешествий с этюдником и холстами не заканчивалась. Камчатка с её вулканами, лососёвыми реками и медвежьими углами. Узбекистан с городами Бухара, Хива, Ургенч, Самарканд. Туркмения, район Серахска, близь Байрам Али, где ей посчастливилось встречать солдат, выходивших их Афганистана в феврале 1989 года. Абхазия с её горными речками и просвечивающимися в воде камушками, мощными эвкалиптами, морским прибоем, цветением мимозы. Крым, морское дно, Ай-Петри. Творческие поездки в Германию, Румынию, Болгарию, островную Японию с городами Токио, Саппоро, Отару. Пражская весна с её буйством цветения, прекрасной Влтавой. Осенняя Греция с золотом высохшей травы и выбеленными камнями острова Саломино, яркой бирюзой Эгейского моря и мощными живописными камнями на берегу.

Римма писала этюды уже как опытный живописец. Не просто списывала с натуры сюжет, чтобы «было похоже», но «растворяла» сюжет в ярком сполохе разнообразнейших впечатлений. «Будучи в Японии на этюдах, – рассказывала Римма, – я писала обрывистый скалистый берег Тихого океана. Меня привлекла Гора Духов, для японцев – священное место. Я прислонилась к стене древнего буддийского храма, построенного из толстых, сизых от времени, дождей, снега и ветра бревен. Дымкой подо мной внизу шевелился океан, из которого торчали острые скалы. Когда я показала картину на выставке в галерее «Кайрин» г. Отару, г-н Саватори, владелец галереи, удивленно воскликнул: «ведь это наша священная Гора Духов! Как вам удалось увидеть медную маску в скале и показать ее лицо! Я столько раз бывал там, чтобы поклониться этой священной скале, но увидеть медную маску мне не удавалось. А в вашей картине я вижу ее четко. Спасибо вам, Исако-сан!».
Большие и далекие командировки, какими бы они не оказались сложными – для художника всегда важны и полезны. И все же с годами вдруг начинает тянуть только в одно место… Все чаще Римма зимой приезжает в Тарусу. В здешнем Доме творчества художников летом – не протолкнуться от школьников. Зато зимой – здесь только творцы. И хотя у многих в Тарусе уже давно собственные дачи, все равно любыми правдами-неправдами устраиваются на жительство в Дом творчества.

Таруса – давнишнее излюбленное место для работы и отдыха московской интеллигенции и художников самых разных направлений. Название города связано с древней легендой. Рассказывают, что в 964 году киевский князь Святослав с дружиной, идя вверх по Оке, увидел на высоком берегу поселение. Спросил: «Какой народ? Какого племени?» – «То Русь, то Русь!» – услышал в ответ. Жители «Таруси» столетиями защищали Москву от нашествия врагов.
В конце ХIХ века на Тарусу случилось еще одно нашествие – теперь уже москвичей. Художник-передвижник В.Д.Поленов построил на противоположном берегу мастерскую и небольшую усадьбу. В нее потянулись деятели культуры. С.В.Иванов, ученик Поленова, именно здесь начал работать над своим знаменитым полотном «Смерть переселенца». Немало произведений создали в Тарусе другие известные живописцы – В.Э.Борисов-Мусатов, В.Н.Бакшеев, Н.П.Крымов, А.В.Григорьев, К.Ф.Богаевский, Н.М.Ромадин, В.К.Бялыницкий-Бируля, скульпторы В.А.Ватагин, А.Т.Матвеев. В отличие от французского Барбизона – в Тарусе хорошо отдыхалось и успешно работалось не только художникам. Здесь плодотворно творили писатели и поэты А.П.Чехов, А.Н.Толстой, Н.А.Заболоцкий, М.И. и А.И. Цветаевы, Л.М.Леонов, К.М.Паустовский, Б.А.Ахмадуллина, музыканты К.Н.Игумнов, С.Т.Рихтер, певица Н.Л.Дорлиак. По словам Паустовского, «у Тарусы есть своя слава. Пожалуй, нигде поблизости от Москвы не было мест, таких типично и трогательно русских по своему пейзажу. В течение многих лет Таруса была как бы заповедником этого удивительного по своей лирической силе, разнообразию и мягкости ландшафта… Всякий раз собираясь в далекие поездки, я просто не мог уехать, не попрощавшись со знакомыми ветлами, с всероссийскими этими полями…Нет! Человеку никак нельзя жить без родины, как нельзя жить без сердца». (Сб. «Разливы рек». М., 1974, стр. 527).
Десять зим ездила Римма Исакова в Тарусу писать пейзажи. От тех поездок сохранилось немало работ, точно передающих состояние природы. Морозный сухой туман, вибрирующий в воздухе, создающий эффект сфумато наяву. Неясное солнце, еле проглядывающее сквозь морозную дымку. Утопающие в снегу ели, зимние незамерзающие ручьи, несущие воды в Оку. А вот и весна – с ослепительным солнцем, мощными тенями, первыми проталинами, вскрывающаяся река…
Римма прикипела душой к Тарусе настолько прочно, что, когда она стала искать место для дачи, иного решения не было – только здесь. Построила небольшой домик на берегу Оки, откуда открывается вид в сторону Поленово с силуэтами постоянно меняющего окрас леса: то серебристо-фиолетового, то нежно-зеленого, то пурпурно-красного – в зависимости от времени года. Поразительным совпадением в судьбе супругов оказалась и сама река. Родной город Владимира – Белёв Тульской области, где он провел лучшие годы своей жизни. Всего-то сто с небольшим километров оттуда до Тарусы Калужской области, ставшей для Риммы второй родиной.
В воспоминаниях Риммы я встретил слово «картина», хотя поначалу дело касалось натурного этюда. Картина – это своеобразное «эхо» от натурального «вида природы». Это «эхо» – лишь отзвук мелодии, вызвавшей первый всплеск интереса к сюжету. Вспомним историю искусств, ну, хотя бы творчество Левитана. Как часто, часами бродил он по лесам, полям, оврагам и деревням, отыскивая мотив, отвечающий душевному состоянию, настроению, мечтам. Так и Римма Николаевна. Ищет мотив долго. Пишет быстро, страстно. Иногда память приводит к давно известному мотиву, который вдруг вспыхнул новым настроем, благодаря неожиданному свету, сумятице теней, погодным сдвигам.

Давным-давно Римма подарила мне небольшое изображение – осенний лес. Я смотрю на него несколько раз в день – картиночка висит над обеденным столом. Просто осенние деревья. И всякий раз в их осенних кущах вижу что-то новое. Надо полагать, это мое настроение находит лирическую поддержку в сумятице крон и вновь возвращается ко мне. Это утешает. Радует. Укрепляет. Настраивает на волну живописной музыки…
Лирика, писал Блок, – это «жизнь, сгущенная до поэзии, и поэзия становится фактом жизни» (А.Блок, Сочинения, М., 1968, т. 6, стр. 273). Вспомним Гоголя: «В каждом слове бездна пространства». Вот это сгущенное «пространство» мы и постигаем у Пушкина, Левитана, и в других произведениях лирических поэтов и живописцев.
Вероятно, «пространство» по Гоголю в поэзии можно проследить, читая строку за строкой, ну, хотя бы, в законченном четверостишье. Легче – в музыкальном сочинении. Например, у Чайковского: «Куда, куда вы удалились, весны моей златы дни…» Здесь движение в пространство музыки и слова очевидно. А в живописи?
Возьмем для примера композицию Риммы Исаковой «Сумерки». Зимнее окно, заснеженные крыши – все объято голубым нежным сиянием, а на столе – горящая свеча на упругой подставке, поющий самовар (весь в золотых сполохах), и пустой угол стола. В нем гаснут звуки ярких красок.
Вчувствуемся в другое произведение – «Душа цветов». На столе – небольшие вазы, очень скромные, тихие. А вокруг – схватка самых разных цветов. Они в букетах, и в то же время – в воздухе, играют, забавляются как девчонки у волейбольной сетки. Летят разноцветные мячики во все стороны. Поют и хвалят друг друга. Это не «натюрморт» – не мертвые тела, это – буйство молодой энергии, рвущейся во все стороны света. А «свет» идет от самих цветов. Забавно и увлекательно!

Римма Николаевна написала много пейзажей. Одни полностью закончены, другие не совсем. Сама говорит: «Закончить без бывшего настроения – значит засушить. Пусть будет так, как получилось. Может быть, когда надо будет продолжить – настроение изменится». Можно понять: каждый холстик – стишок, стих, стихотворение, поэма!
Просматривая ее работы за 50 лет, понимаешь: это не драматическая хроника, не пьеса, в которой есть зачин, развитие событий, кульминация, финал. У Риммы все по-разному. Прекрасные работы имеются и в первые годы и во все последующие. Множество поездок на этюды на Север, Юг, Восток – не просто география. Это поиски мотивов для образного выражения своих сокровенных чувств. Они разные.
Вглядимся в картину «Бирюзовая бухта. Греция». Синяя вечность моря. Чуть колышет тишину легкий ветерок. Скучные, истрепанные ветром старые камни. И вдруг на воде вспыхнул на солнце белоснежный кораблик. И радостно откликнулся дальний золотистый берег бухты. Вот так и живут они бесконечно – темная глубина воды и легкокрылые горы, уходящие в прозрачную высоту неба.

* * *

Взгляните, сколько красок дивных
Таит в себе обычный день.
Вершит свой вечный поединок
Художник и его модель.

Ахмадулина

Римма особенно часто и с восторгом вспоминает Тарусу – мир, полный зимней сказки: «За окнами мастерской розовые стволы сосен от восходящего солнца. Белла Ахмадулина рано утром идет по зимней дороге в сторону деревни Почёво. На ней легкая короткая рыжая меховая шубка, на ногах валеночки. Я с этюдниками направляюсь туда же, в Долину грёз. Сегодня вечером Белла будет читать свои стихи в большой столовой. Все художники ждут этого мгновения. Она выходит в черном бархатном костюме…

Почёвский столб

Но кто же он? Ваши слова окольны.
Не так уж здрав ваш бедный ум весной.
– Да вы-то кто? Зачем так бестолковы?
А вот и сам он – столб Пачёвский мой.
Так много раз, что сбились мы со счета,
Мой промельк он имел в виду.
Коль повелит – я повернусь в Пачёво.
Пропустит если – в Паршино иду…

…Почёвский столб… Почёвский столб… – открывает вечер Белла. Ее, совершенно египетские глаза, бархатная толстовка, изящные ноги в валеночках остаются одни в сиюминутном пространстве, растворяя время и унося нас всех в иные миры.
Позже мы сидим в мастерской Владимира Горского.
— Не оскорбляйте бумагу, – говорит Белла Ахмадулина Наташе Каревой, видя, как та ломает уже третий угольный карандаш, с усилием нажимая на бумагу, рисуя портрет Беллы…»
Белла Ахмадулина много стихов посвятила легендарной Долине грёз. И Римма Исакова тоже по-своему, с иным поэтическим содержанием написала картину.
«Лесной овраг полого спускается к желтой Оке, по дну его бежал, прячась в травах, ручей; над оврагом – незаметно днем и трепетно по ночам – текла голубая река небес, в ней играли звезды, как золотые ерши. По юго-восточному берегу оврага спутано и густо разросся кустарник, в чаще его, под крутым отвесом, вырыта пещера, прикрытая дверью, искусно связанной из толстых сучьев… Три молодых дерева растут перед дверью пещеры тихо. Наверху гулял ветер, качались кроны сосен, шелестела жесткая листва дубов, синяя река небес была бурно взволнована – серая пена облаков покрыла ее».
Интересно сравнить рассказ о природе, сделанный писателем, и картину этого же участка леса, выполненную талантливым живописцем. В Тарусе живет много писателей и художников. Мне пришлось перелистать многих авторов, но только у Максима Горького нашел описание долины в рассказе «Отшельник», причем долину именно Тарусского леса (Соч. т. 16, стр. 5, 14).
«Долина грёз. Таруса». В живой природе это просто овраг. Очень скученный и скучный. Монотонно стоят деревья, молодые и старые. А теперь посмотрим картину.
Если сосредоточишься не спеша, раза два окинешь взором написанную панораму зеленовато-голубоватую чащу зелени, дальние синеватые верхушки леса и снова кинешь себя в пышную листоцветь, то постепенно начнешь различать таинственный шепот листвы. Но вдруг прорвался порыв ветра и все слышнее слышится говорок. Он разный, наверное, от высоты деревьев. Высота голоса?..
О чем этот музыкальный звон? Может быть, о тихом счастье? .. Вот пауза. Порыв ветра стих. Если буря, гроза? Но это все мелочи. Главное – весна-лето-осень-зима-главы поэмы бытия. И мечтания-грёзы в каждой четверти года. Разноцветье времени. Своя жизнь… И грёзы – особые. И в каждой неповторимые мечтания, надежды, радости, печали.
Художник слышит их, видит и трепетно цветами пишет.
А знаете, что странно? Художник сам не ясно видит лесные грёзы. Но кисть как бы подсказывает абрисы деревьев, веток, изгиб родниковой струи. И на холсте появляется похожая на подлинную лесная долина, но своя, увиденно-услышанная, прочувствованная и проплаканная – может быть, от ветра, от морозца, от мечтаний… Словом, родился художественный образ!
Чем же достигается ощущение образа «грёз»? Слаженным ритмом общего композиционного строя и расстановкой объемов деревьев. И вдумчивой тончайшей проработкой цветовой гаммы. Каждое дерево – сюжет, имеет свой колорит. В репродукции, даже технически совершенной, неизбежно теряются тонкость, «скрипичность» звучания оттенков зеленых тонов. В картине важную роль играет и движение мазков масляных красок. Каждый мазочек передает темперамент живописца. Кисть не «рисует», не «красит», не «пишет», а страдает. И эта страсть остается в мазке. Поэтому уже не холст перед нами, а пространство, навевающее грёзы. (Воспоминания, Гоголь о Пушкине).
Вы скажете, ничего этого нет, все это выдумки… Наверное, как и вся наша многотрудная жизнь, во многом из выдумок, из грёз, из мечтаний. Искусство в этом деле – наш первый помощник и друг. Поэтому и вглядываемся мы в картину. Одни грезят, другие холодно листают страницы. Не надо забывать: все искусство – это или фотоправда, или грёзы, как музыка. В своих мемуарах «Маска и душа» Шаляпин писал: «Есть буквы в алфавите и знаки в музыке. Всё вы можете написать этими буквами и начертать этими знаками. Но есть интонация вздоха. Как написать, или начертать эту интонацию? Таких букв и знаков нет!»
Волшебно белый пейзаж Тарусы! Удивительные градации, оттенки белого… Сразу вспоминаются народы крайнего севера, у которых существует более пятисот названий белого цвета. Жизненно необходимых народам севера для обозначения состояния снега и льда, оставаясь названиями белого цвета…
Р. Исакова увидела в студеный, туманный от мороза день «Весну света». Парадокс? Да и нет! В других ее «зимках» тоже светятся улыбки счастья. «Лошадка Мальчик». У старой развалюхи стоит молодая лошадка. Но как нежно она воспринимает всем телом первые лучи весеннего солнца! Под кистью живописца – «луч света в морозном царстве».
«Весна света» – избушка, утопающая в сугробах, дальний лес в морозной дымке совсем не напоминает даже февральскую лазурь. Робкие фиолетовые тени шевелятся в теплеющем снегу, но властвует мороз. Слабенькое солнце больше напоминает о себе, чем греет. И все же торжествует свет! Он пронизывает избы, растворяет лесную опушку, он скачет по мятым снегам и поет свою победную песню.
Вот что пишет искусствовед Евграф Кончин:
«Исакова умеет пленэрную натуру своей цветовой одарённостью превращать в радостные, ликующие очаровательные образы, сродни музыкальным, когда в живописи как будто бы слышатся серебристые звоны. Цветовая одарённость Риммы Исаковой настолько широка, многогранна и многозначна, что иногда вспоминают Нестерова, Врубеля, французских импрессионистов, пытаются в них найти истоки её живописи. Вряд ли это правомерно, хотя такие невольные сравнения показывают уровень её мастерства, богатство её творческого потенциала. Если уж сравнивать художницу с кем-то ещё, то только с ней самой, с определёнными этапами её творческого развития. Я, например, считаю, что «Розовая зимка» является её большим достижением… И не только, даже не столько в привычном белоснежном убранстве, а в голубоватых, сиреневых, розовых, фиолетовых, серебристых тонах с множеством оттенков, для определения которых и слова-то подобрать трудно, настолько богата палитра художницы. Тончайшее многоцветие картин Риммы Исаковой – главная особенность её творчества».
Современные выставки не радуют нас картинами. Большая часть экспозиций занята сырыми, незаконченными этюдами, или видимостью картин, в которых нет образного видения современного мира. Не редкость и простое желание авторов изобразить предметы, сложенные в аккуратную кучку. Для Риммы Исаковой натюрморт – тоже сочинение, способное раскрыть Грёзы. Посмотрим ее картину «Рождественский интерьер».
Обычный интерьер: окно, часы в деревянном футляре, шторы, два стула, круглый стол, ваза с цветами, елка с игрушками, часть стены. Но совсем не перечисление предметов, не их характеристики занимают художника. Интерьер – лишь повод выразить восторг перед великим чудом Рождества. Вот почему полыхнула елка, и, обдавая своим жаром, заставила светиться предметы, мебель, даже воздух, наполняющий комнату. И взрывая обыденность, повседневную бытовую скуку, все – и старый темный футляр часов, и шторы, и стулья, – все обрело иное звучание. Все преобразилось, как бы родилось заново, излучая мелодии восторга. Торжественное благозвучие! Предметы потеряли вес, их тяжесть, геометрическую строгость, гладкость поверхностей сменил скользящий Свет, который вдруг проявился в них изнутри. Нарушены физические законы распределения теней. В самом деле, если свет рождается от елочных огней, то светлой становится поверхность, а свисающая часть скатерти – темной. А в картине свет излучает каждый «персонаж» комнаты. Да, именно «персонаж»! Мелодии персонажей столкнулись по законам контрапункта: пронзительное синее окно и – отсветы пестрых огней, полыхающая, объятая пламенем елка – и голубовато-зеленая скатерть; темный красно-коричневый часовой футляр и – огненная штора… Слегка переиначивая Пушкина, можно сказать: «Мир пересоздан по законам, самим над собой поэтом признанным».
Современные выставки не страдают от отсутствия натюрмортов. Их многовато. Но почти все они студенческие «натюры» – раскрашенные рисуночки.
Как известно, русские художники наделяют свои натюрморты мощной внутренней силой. В начале ХХ века в натюрмортной живописи художники увидели не только декоративные моменты (Н. Сапунов, А. Головин), но и плотскую красоту мира (Вл. Машков, П. Кончаловский), а также облик эпохи (К. Петров-Водкин). В истории натюрморта прослеживаются общие тенденции развития изобразительной формы. Яркие примеры – работы М. Врубеля, И. Левитана, сумевших раскрыть в предметах таинство жизни. Эти моменты прослеживаются и в натюрмортах Р. Исаковой. «Натюрморт с вышитым полотенцем» колористически выдержан в красных торжественных тонах, окружение подчеркивает главную тему: икону в серебристом окладе. Все подчинено этому: полотенце с красной вышивкой, коричневая деревянная старинная посуда. Свет переливается от иконы к окружающим предметам. «Русская ладья» – это соединения зимнего пейзажа, реки с полузамерзшей поверхностью воды, голубых теней на снегу, розового леса на горизонте, и как бы венчая этот истинно русский пейзаж, плывет деревянная ладья, вызывая в памяти образы Н.Рериха («Гонец»).
В свое время Пришвина упрекали во «вредности» его проповеди о «Душе природы». Это, пол, пропаганда пантеизма, а она ведет к язычеству. Но все творчество писателя свидетельствует о другом. Пришвин делает акцент на важности видеть в природе ее бесконечное движение, изменяемость всего, в том числе и человека. Миллионы существ живут единовременно, во взаимосвязях нерасторжимых – вот основа пришвинского взгляда на мир. Природа, как вечный источник радости, источник веры в творческие силы человека. А это – проповедь оптимизма! «Душу природы», таинственную силу стремился воплотить в красках и формах М. Врубель («Раковина», «Желтые розы»). Схожую задачу решает Р. Исакова в натюрморте «Душа цветов».
На блестящей поверхности стоит ваза с цветами и небольшая скульптурка. Но суть произведения не только в восприятии предметов. Стол, вазы, статуэтка – лишь повод, чтобы выразить радость встречи с красочным чудом – яркими цветами в густом аромате роз. А разве можно живописью передать запах? Нельзя. Так же как словами нельзя выразить тяжесть металла, притяженность магнита, стремительность радиоволн. «Времена года» Чайковского не заставляют слушателей сидеть под зонтами или надевать шубы. Живопись Риммы Исаковой тоже не показывает ботанические особенности растений, расположение лепестков, тычинок, пестиков. Для художника, как и для композитора, цель в ином – вызвать у зрителя, «слушателя» настроение, отвечающее состоянию тонко чувствующего человека.
Живопись – это система контрапунктов, противопоставлений, создающих колорит, единство симфонического звучания оттенков, нюансов, тонов, валёров. Зритель, искушенный в искусстве, способный чувствовать прекрасное, «считывает», заряжается импульсами художника, радуясь и страдая вместе с его «стенограммой чувств».
Случайно ли натюрморт назван «Душа цветов»? Обоснованно! В нем мало предметности, она уступила место цветности. Антиматериальное художник противопоставил предметному. Контуры касаний цветоокрашенных форм призрачны, непостоянны, легко переходят одна в другой, как бы стремясь к самостоятельному полету, к жизни, не привязанной к нормативам бытовой правды. Душа цветов – в их легком непостоянстве, в хороводе красок, неизвестно как возникающих и куда-то исчезающих. Голубовато-розоватая среда, окружающая цветки – это окрашенный воздух, волнующий, наполненный энергией. Все трепетно, способно как дух раствориться в бесконечности. Пришвин, рассуждая об искусстве, писал: «Реализм, которым занимаюсь я, есть видение души человека в образах природы» (Избранное, М., 1973, с. 473).
Вероятно, Р.Исакова особенно четко обнаружила эти качества своего искусства, увидев свои полотна в числе работ других художников на Международной выставке в Токио «ТИАС» (1991), а затем на выставках в Отару (Япония, 1991, 1993). Образный характер искусства всегда вызывает самые разные ассоциации, определяемые самим художником и душевным опытом зрителя. Эти ассоциации – результат обобщенности поэтического настроения. А рождается эта обобщенность в итоге сочетания противоположностей – личного переживания живописца и объективных форм природы. Страстное желание изобразить то, что никогда и не встречалось до этого момента в жизни – горение души, пылкость духа и тяжкие условия, в которых происходит восприятие натуры – соединяясь, формируют художественный образ, вбирающий в себя знания и опыт, и ассоциации, и душевное беспокойство, и страх – а вдруг ничего не выйдет!– и … неожиданную разрядку. Художник, отталкиваясь от увиденного создает свой мир, свою поэтическую действительность со своей логикой. У Р. Исаковой в этюде «Гора духов» (Япония) неожиданно проявилась в скале над морем медная маска как бы выдувающая ветер. У Н. Рериха горы обрели облик богов. У М. Врубеля наоборот – «дух изгнания» стал физически реальным, даже подвергся материальному разрушению («Демон поверженный»).
Сюжет – лишь внешнее выражение поэтической ситуации. Субъективное чувство художника – вот основа поэтического. Зимы в среднерусской полосе одинаковы, а восприятие их – разное. Попутно следует отметить, что «чисто» зимнего пейзажа в русском искусстве очень мало, чаще всего, это фон для массового действия («Боярыня Морозова» Сурикова, «Приезд иностранцев в Москву» С. Иванова, картины Рябушкина). Даже у Левитана нет ни одного произведения о русской зиме, только – начало весны («Март», «Последний снег»). Это странное явление еще требует искусствоведческого объяснения. В этой связи полотна Р. Исаковой обретают особую силу.
Сюжеты ее зимних картин традиционны: избушки, деревья в снегу, тропинки… Но, как истинно поэтическом произведении, главное – созданный образ. И всякий раз он своеобразен. Серебристый звон – слегка окрашенный «Розовый вечер»; хрупкий хруст ледяного кружева – «Зимний ручей»; тихий разлив морозного воздуха, в котором застыла сельская околица – «Нарядная зимка»; недвижимое марево холодного солнца – «Солнечный день. Таруса»; погружение в тихое царство сна – «Долина грёз»; терпеливое ожидание долгожданных лучей солнца – «Морозные ели».
Всматриваясь в зимние пейзажи Р. Исаковой, всякий раз вспоминаю записи забытого ныне фенолога Д.П.Зуева: «Серебрятся на солнце воздушно-пышные сугробы. Затихли капели предзимья, и водворилась торжественная тишина зимнего покоя… В кристально-фосфорических искрах блещут бахромистые кружева заснеженного леса. Сияют начесы развесистых берез… Все в поле в гребнистых волнах сугробов. Вдали – лес, белокаменный сказочный замок. Четко вырисовываются строгие шпили елок. В глыбах белого мрамора застыл хвойный бор. Под мохнатыми белыми папахами оцепенели сонные деревья. Тишина и покой» (Времена года, М., 1956, с. 196-198). По-моему, эти прекрасные литературные образы целиком относятся и к произведениям Риммы Исаковой.
А вот оценка из профессионального цеха. Пишет искусствовед Ю. Иванов: «Римма Исакова пребывает в непреходящем восторге от цвета. Форму лепит небольшими мазками, предпочитая добиваться смешения цвета на холсте. Первое впечатление от натуры – яркое, живое, неожиданное, броское – она умеет растянуть на несколько сеансов. Например, написать «Снегопад» в лесу невозможно, тут приходит на помощь цепкая память на тона, оттенки, на всю колористическую гамму. Конечно, можно «списать» деревья в снегу из дачного окна, однако, в этом случае зритель всегда угадывает «подделку»; зимой на ветру этюд пишется быстро, пока художник не окоченеет от холода. Именно это подтверждает «Автопортрет» (1986) Исаковой, где кроме глаз и фигуры, смахивающей на сосульку, мало что различимо» (Московский художник, 2004, № 12).
Природа питает, развивает чувства человека, учит его видеть явления в единстве всех противоречий. Р. Исакова увидела в студеный, туманный от мороза день «Весну света». Парадокс? Да и нет! В других ее «зимках» тоже светятся улыбки счастья. У старой развалюхи стоит молодая лошадка. Это не красавец-конь, выхоженный для ипподромов, а простая деревенская работяга. Но как нежно она воспринимает всем телом первые лучи весеннего солнца! Сюжет самый бытовой, привычный для захолустной деревни, стал под кистью живописца «лучом света в морозном царстве».
Одна из картин Р. Исаковой «Весна света» – избушка, утопающая в сугробах, дальний лес в морозной дымке совсем не напоминает даже февральскую лазурь. Робкие фиолетовые тени шевелятся в теплеющем снегу, но властвует мороз. Слабенькое солнце больше напоминает о себе, чем греет. И все же торжествует свет! Он пронизывает избы, растворяет лесную опушку, он скачет по мятым снегам и поет свою победную песню.
Говоря о любимых мастерах, Р. Исакова всегда вспоминает импрессионистов. Их влияния не избежали художники большинства стран мира, в том числе и России. Выставка в Третьяковской галерее «Пути русского импрессионизма» (2003) продемонстрировала национальные особенности поклонников этого художественного направления: всезахватывающую разработку чувственной симфонии цвета. Тончайшая нюансировка отличает работы М. Врубеля, К. Коровина, И. Грабаря, к которым следует отнести и Р. Исакову. Отличительная черта русского импрессионизма – строгий рисунок. Он не растворяется в цветных вихрях, а, сохраняя точность форм, определяет их движение в меняющемся пространстве. Эти черты живописи отличают и некоторые работы Владимира Артыкова («Московское утро», «Качели», «Амазонка», «Июльское утро», «Купола») и отмеченные уже полотна Риммы Исаковой (из греческого цикла: «Библейские камни», «Камни Греции», «Мифы Греции», «Остров Саломино»).
В последние годы в картинах Р. Исаковой все чаще появляются сюжеты, связанные с древнерусской архитектурой, народными обычаями. В прессе высоко оценивались такие работы, как «Врата Успенского собора Кремля», «Архангельский собор Кремля», «Горецкий монастырь», «Пасхальный натюрморт», «К вечеру».
В пейзаже «К вечеру» проявился жанровый мотив. Осеннее золото леса, затерянный в багрянце листвы деревянный скит и фигура монаха, не спеша идущего по тропинке. Любование тишиной, красочные кроны деревьев – все напоминает полотна из зимней сюиты. Это вполне понятно. Сказочная феерия осени также как и зимние морозные фантазии, таит загадки, разгадать которые – заветная мечта лирических живописцев.
Интересно и то, что Р. Исакова не уходит в «чистое формотворчество», не создает отвлеченные цветовые сочинения. Она художник-реалист, для нее искусство – не игра, а средство выражения своих чувств, вызванных реальной действительностью.
Музыка ее живописи многозвучна. Немало работ, где художник внимательно прописывает детали, фактуру предметов, выстраивает линейную перспективу. Пример – «Ранняя весна». Золотистая земля, залитая солнцем, старый сарай на столбиках, светящееся дерево шелковицы, еще не проснувшееся от земного сна, даже две курицы в тени – все аккуратно списано с натуры. И все же это не цветная фотография, а лирическое восторженное восприятие первых примет весны: теплого ветерка, качнувшейся ветки, влажных деревьев за околицей, сверкнувшего под лучами солнца леса на голубых холмах, просиявших крыш, отразивших весеннее небо, воздуха, падающего с заоблачной высоты. Поэтическое состояние «Ранней весны» очень сходно с лирикой полотна В. Артыкова «Мир входящим».
Запечатлеть жизнь природы, постигнуть ее в многообразных проявлениях, красках, линиях, формах способен только тонко чувствующий человек. «Внутренняя жизнь природы – это я, или душа человека, – писал М. Пришвин, – и если надо что-нибудь в природе понять, то надо просто углубиться в себя».
Всегда интересно, что думает художник о своей жизни в искусстве. В записках Николая Ромадина, своего учителя, Римма Исакова нашла следующие строки: «Мое глубокое убеждение, что искусство должно быть предельно искренним. Художник должен быть таким и в жизни. Искренность должна быть мудрая. Можно искренно увлечься, а потом понять, что это увлечение – ошибка. Мудрая искренность означает: много читать, много видеть, видеть правду, любить эту правду и только ею жить, беречь. Вот эта искренность и есть мудрая искренность. Только это и дорого людям, смотрящим искусство. Они воспринимают мир глазами и душой художника, а он воспринимает мир через свою большую любовь. Вот тогда искусство и приносит необычайные впечатления и радость». (Изограф, 1996, 3 марта).
Эта эстетическая программа выполняется, поэтому полотна Риммы Исаковой пользуются неизменным успехом в нашей стране и за рубежом: в Японии, Чехии, Греции, США. Они украшают различные коллекции современного искусства – частные и музейные.

Живописцы, окуните ваши кисти
В суету дворов арбатских и в зарю,
Чтобы были ваши кисти, словно листья,
Словно листья, словно листья к ноябрю.
Окуните ваши кисти в голубое,
По традиции забытой городской,
Нарисуйте и прилежно и с любовью,
Как с любовью мы проходим по Тверской.
Мостовая пусть качнется, как очнется!
Пусть начнется, что еще не началось.
Вы рисуйте, вы рисуйте, вам зачтется…
Что гадать нам: удалось – не удалось?
Вы, как судьи, нарисуйте наши судьбы,
Наше лето, нашу зиму и весну…
Ничего, что мы чужие, вы рисуйте!
Я потом, что непонятно, объясню.

Поразительно, как точно в 1959 году Булат Окуджава предсказал суть творческой судьбы Риммы Исаковой. А великий Ботичелли в своей бесподобной «Весне» создал удивительно похожий образ идущей красивой женщины, щедро разбрасывающей вокруг себя цветы.
Щедрое искусство живописца, чьи кисти одухотворены любовью и зарею – неизменный повод для сильнейшего эстетического переживания и глубинного осмысления собственный судьбы, которая по слову поэта, у кого-то можно сравнить с зимой, летом или весной. Поклонники творчества Риммы Николаевны Исаковой всегда будут ждать встреч с ее новыми работами, неизменно ярко и точно отражающими нашу общую судьбу – людей из прекрасной страны России…

Ю. Нехорошев
Москва, “Буки Веди”, 2014