Воспоминания

Тогда, на Белом море…

Памяти великого русского художника Николая Ромадина (1903-1987)

Белое море, холодный дождливый день. Маленький катер, на котором мы с Николаем Михайловичем Ромадиным идём из Кандалакши. Серая вода за бортом, вдали видна округлая горбушка подводной лодки. По небольшой палубе бегает мальчик лет пяти, иногда он сбегает в трюм, там его мать, он ещё сосёт молоко. Я попробовала спуститься в трюм погреться, но дышать невозможно, поэтому мёрзнем на палубе. Умба. Выгружаемся. На себе несёшь этюдники, холсты, чемодан и ещё немного продуктов. Думается, если опустишь вещи, уже не сможешь встать. Поселились в большом деревянном, дореволюционной северной архитектуры доме. Хозяйка – высокая женщина, чуть не в себе, проводила нас по лестнице на второй этаж, прошли длинный пыльный чердак, упёрлись в дверь, за которой была маленькая комнатка с полуразвалившейся печкой. – Она топиться, — успокоила хозяйка. Из окна вид на бескрайнее Белое море.
На чердаке валялся забытый, запылённый, покрытый патиной самовар. Николай Михайлович задумал написать ночной интерьер, попросил меня помыть на море этот самовар. Я тщательно отдраила его песком, появился даже некоторый блеск, и с радостью показала его Николаю Михайловичу. Он с грустью посмотрел: — Заставь дурака Богу молиться, весь лоб расшибёт, — сказал он мне. – Мне была нужна медная зелёная патина, а ты что сделала?
Интерьер с видом из окна — излюбленный мотив Ромадина. Свеча, самовар, падающие тревожные тени, едва освещённые иконы. За внешней непринуждённостью расположения предметов чувствуется глубокая продуманность композиции картины. Вещи выступают окутанные световоздушной средой с интенсивными тенями вокруг световых пятен. В наивной простоте — мудрость художественного вкуса, настроение таинственное и фантастическое. Здесь понимание слов Врубеля о задачах «фантастической живописи». «Когда задумаешь писать что-нибудь фантастическое – картину или портрет, портрет тоже можно не реально, а в фантастическом плане, всегда начинай с какого-нибудь куска, который напишешь вполне реально. В портрете это может быть перстень на пальце, окурок, пуговица, какая-нибудь мало заметная деталь, но она должна быть сделана во всех мелочах строго с натуры. Это как камертон для хорошего пения. Без такого куска вся твоя фантазия будет пресная и задуманная вещь совсем не фантастическая». (М. Врубель. Переписка. Воспоминания о художнике).
В северных интерьерах Ромадину удалось с наибольшей эмоциональностью открыть свои переживания, разнообразное и сложное сплетение неуловимых оттенков человеческих чувств и мыслей. «Анкор, ещё Анкор» Федотова, где, как говорил Николай Михайлович, в окно смотрит тайна, а под кроватью живёт чёрт, была одной из его любимых работ.

Н. Ромадин. Умба. 1965

Надо было что-то есть. Молока нельзя было купить в связи с отсутствием коров. Маленьким магазинчиком заведовал бывший уголовник. Он продавал только чёрный влажный хлеб, который можно было бросить в стенку, и он бы прилип. Николай Михайлович нашёл выход – мы ходили на лодке в море и ловили на донку треску и навагу. Я никогда до этого не брала топор в руки, чтобы нарубить дрова, истопить печь, сварить еду. И с первого же раза, взмахнув топором, придерживая поленце ладонью, рубанула по указательному пальцу.
В посёлке Умба протекала порожистая река, до войны и во время войны там ловилась сёмга в больших количествах. Но по реке стали сплавлять лес, дно устлали топляки, рыба исчезла. Река была удивительно красивой, вода перекатывалась через валуны, сверкая брызгами. По высоким берегам красиво смотрелись деревянные серебристо-голубые дома, баньки. Николай Михайлович с проникновенностью написал там «Умба-река», «Пороги Умбы», «Северные амбары».

Н. Ромадин. Северные амбары. 1965

В посёлке Умба произошло страшное событие – медведь задрал мужика, снял скальп. Тот ехал в телеге, погоняя лошадь, когда на него напал медведь. Поговаривали, что у этой медведицы охотники весной застрелили медвежат. Николай Михайлович стал брать на этюды длинные бенгальские спички, и я, озираясь от страха вокруг себя, боясь медведя, зажигала эти долго горящие огоньки. С пароходом приехали два охотника, чтобы застрелить медведицу. Так появилась картина Н. Ромадина «Медвежий бугор».
На моторной лодке нас отвезли до Лоцманского острова, на котором гнездились гаги. Оставили нам рыжую собаку. Уезжая обратно, сын лоцмана сказал: — Когда задумаете вернуться, натяните белое полотно на палки, мы в бинокль увидим и заберём вас. У нас был топор, еда, сгущённое молоко, чай, хлеб, консервы, воду черпали из ямок в скальной породе и кипятили её в котле на костре. Нарубили еловых веток, и в пальто ночевали на земле. Стояли белые холодные ночи.
Из дневника Н. М. Ромадина. «Вечер, писал белую ночь. Чёрт возьми, совсем день и, только воображая освещённое солнцем Белое море, мог решить тон, и, кажется удачно! Да, так долго надо наблюдать и так трудно дается характер природы, всё — кажется скучно, и только после усиленного мышления, анализа воображения удаётся достигнуть цели».
На пятый день собака добралась до съестных припасов и съела часть продуктов, меня удивило, что ей понравилось даже сгущённое молоко. Этой собаке мы обязаны жизнью. А дело было так: часа в четыре утра раздался громкий лай нашей собаки. Смотрим, идёт мужчина лет тридцати, несколько уголовного вида, когда он приблизился, мы увидели в его руке большой нож. Собака так и рвётся с лаем. Николай Михайлович берёт топор в руки, и делает вид, будто-то рубит дрова, а мне приказывает взять большую палку. – Ты кто? – спрашивает его Николай Михайлович. – Иду за грибами, — отвечает тот. – А мы дрова рубим, — значительно сказал Николай Михайлович. На острове не росли никакие грибы, да и корзины у мужика не было, да и как он мог попасть на остров? Только на моторной лодке, а тишину белой ночи ничто не нарушало — не было слышно никаких звуков. В Умбе были уголовники, которых в народе называли «химики». Они работали в порту по отгрузке в Англию отшлифованного дерева. Видно, в Умбе прошли слухи, что художник из Москвы на острове, где никого нет, можно поживиться. Мы соорудили из двух палок и простыни белый флаг и подняли его. Часа через три послышался рёв моторной лодки – за нами приехали. Мы рассказали о случившемся. – Да, на этом острове в прошлом году убили человека, мы вам не сказали об этом, чтобы не напугать. Картина, написанная на острове Николаем Ромадиным, так и называется «Остров Лоцманский на Белом море».
К. Г. Паустовский. «Труд Ромадина – не только труд живописца, но и подлинного патриота. Его полотна – поэма о России. У Ромадина есть много общего с Есениным, и, подобно Есенину он может с полным основанием сказать: «И буду славить я всем существом в поэте шестую часть земли с названьем кратким Русь».

«Наш Изограф», апрель 2017

Долина грёз

Я вбегаю домой после школы, от слепящего солнечного света закрываю глаза. На улице весна, лужи. Напротив нашего дома через Москва-реку Нескучный сад, Зелёный театр. Скорее на улицу! Там меня ждут мои «тайники». Выкапывались небольшие лунки в земле и туда выкладывались битые кусочки от красивых тарелочек, чашек. Это похоже на цветной калейдоскоп. Лунка закрывается осколком стекла. «Тайники» меня завораживают.
Гранитные берега Москва-реки заканчивались около Окружного моста, за которым начинается первородный мир. Пески ярко-жёлтого цвета, камушки в воде и пляж. Чтобы попасть на него надо перейти Окружной мост. Это – мой страх и ужас. Редко положенный деревянный настил просвечивает воду, рядом по путям гудят и грохочут паровозы с длинными хвостами составов. Настил колеблется под тяжестью поездов. Наконец, другой берег Москва-реки. Воробьёвы горы. Летом – купание, а зимой катание на санках с крутых откосов гор, это радость от снега, в котором купаешься, превращаясь в снеговика. Весной праздник – ледоход. Тяжёлые глыбы льда плывут по воде.
Звуки и запахи детства на всю жизнь. Балкон, где можно было летними ночами слушать музыку города. Вот шумит пароход, шлёпая по воде колёсами, гудя и выпуская столбы чёрного дыма. К вечеру, цокая копытами, по асфальту набережной гарцует конная милиция, направляясь на футбольный матч, в сторону нового стадиона в Лужниках.
Иногда меня отправляли в деревню Троекурово Липецкой губернии, недалеко от того места, где прошли последние часы жизни Льва Толстого. Я рисовала поразившую меня ветлу, которую невозможно было обхватить руками, избу под соломенной крышей, петуха, маленьких утят, которых я тискала в объятиях.
В Третьяковской галерее моим любимым местом был зал Врубеля, в то время находившийся на первом этаже старинного особняка музея. Таинственный мерцающий свет падает на «Сирень», вспыхивает в камине «Портрета Забеллы Врубель», светится в луне и таинственных травах «Пана». А рядом, низко на полу, скульптуры Конёнкова, его божественные обнажённые, свет мягко обтекает улыбающиеся, замершие в неге и красоте фигуры.
Вступление в Союз художников СССР мне ярко запомнилось интересными художниками, с которыми я была в одном потоке. Это были Александр Шилов и Вячеслав Зайцев. Помню знаменитые теперь работы Шилова «Портрет солдата», «Натюрморт с фиалками», мастерски написанные их бархатистые лепестки и расшитая узорчатая скатерть. А Вячеслав Зайцев свою работу показал на очаровательных манекенщицах, что было совершенно неожиданно для Правления МОСХа.
Манекенщицы демонстрировали изысканные костюмы Вячеслава Зайцева перед приёмной комиссией, в которую входили такие признанные живописцы как Николай Ромадин, Ефрем Зверьков, Виктор Иванов. Мэтры живописи молчали, восторженно смотря на девушек, и только один Николай Ромадин сделал замечание Зайцеву: «Юбочка-то на модели морщит». Сам Николай Михайлович, обладая хорошим вкусом, изысканно одевался. Он даже на этюды ходил в костюме и галстуке.
Наш успешный приём мы с Александром Шиловым отметили коньячком, принесённым с собой. Открутили крышку от плоской фляжки и из неё по глоточку выпили, символически отметив новую веху в своей будущей творческой жизни.
Наступила пора полной самостоятельности. Начались мои многочисленные поездки по стране, где я писала этюды: Белое море с его медвежьими уголками и с незаходящим летним солнцем; вулканы Камчатки с холодными туманами; Хива, Самарканд, Бухара с маревом жаркой сухой дымки; Туркмения на границе с Афганистаном, где я писала портреты солдат, вернувшихся именно 15 апреля 1989 года – наших солдат, вышедших из окружения афганских моджахедов, или, как их тогда окрестили, «духов». Они выжили в этом аду, и я была счастлива встрече с ними.
Мне, как художнику, такие поездки по стране дали много. Меняющиеся впечатления от природы, людей, их нравов, обычаев, национальных костюмов, архитектуры – всё это прошло через мою душу и обогатило мой мир. Палитра художника меняется в зависимости от света, цвета, ощущения данного места и состояния.
Будучи в Японии на этюдах я писала обрывистый скалистый берег Тихого океана. Меня привлекла Гора Духов, для японцев – священное место. Я прислонилась к стене древнего буддийского храма, построенного из толстых брёвен сизых от времени, дождей, снега и ветра. Далеко подо мной внизу был Тихий океан, из него выходили острые скалы. Я показала картину на выставке в галерее «Кайрин» города Отару, господин Саватари, владелец галереи, воскликнул: «Ведь это наша священная Гора Духов! Как вам удалось увидеть медную маску в скале и показать нам её лицо! Я столько раз бывал там, чтобы поклониться этой священной скале, но увидеть медную маску мне не удавалось. А в вашей картине я вижу её чётко. Спасибо вам, Исако-сан». Саватари сложил руки перед лицом и поклонился.
К счастью, в Японии мне посчастливилось побывать ещё раз. Я с наслаждением писала Тихий, но всегда бурный океан; городской пейзаж, сверкающий яркими витринами, отражёнными в мокром асфальте; канал, по которому идут рыбацкие шхуны; пристань на фоне заснеженных лесистых гор; молодых женщин под цветными зонтиками и падающий на них мокрый снег. Поразили меня маленькие девочки, возвращающиеся из школы. За их спинками – тяжёлые рюкзачки, чёрные волосы на их красивых непокрытых головках пушатся от холодного ветра и снега, короткие юбочки обнажают голые ножки в коротких гольфах.
В этой творческой поездке мы не раз собирались за одним столом с Маем Петровичем Митуричем, его супругой Ириной и нашей переводчицей Мариной Бабенко. Марина была умна, красива, владела японским языком в совершенстве. Я написала её портрет. В Москве мы продолжили нашу дружбу, но, теракт в Домодедово унёс её молодую жизнь – она встречала очередную группу иностранцев в аэропорту и оказалась в эпицентре взрыва. Сохранился портрет нашей любимой Марины Бабенко, он остался у её родных.
Дом творчества в Тарусе – мир, полный зимней сказки. За окнами мастерской розовые от лучей восходящего солнца стволы сосен. Белла Ахмадулина рано утром идёт по зимней дороге в сторону деревни Почёво.
На ней лёгкая коротенькая рыжая меховая шубка, на ногах валеночки. Я с этюдником направляюсь туда же, в Долину грёз. Сегодня вечером Белла будет читать свои стихи в большой столовой дома творчества. Все художники ждут этого мгновения. Она выходит в чёрном бархатном костюме.
– Почёвский столб… Почёвский столб… – открывает вечер Белла. Её, совершенно египетские глаза, бархатная толстовка, изящные ноги в валеночках, весь образ поэта остаётся один в сиюминутном пространстве, растворяя время и унося нас в иные миры.
Позже мы сидим в мастерской Владимира Горского. Убогость нашего быта была совсем незаметна.
– Не оскорбляйте бумагу, – говорит Белла Ахмадулина красивой Наташе Каревой, видя, как та ломает уже третий угольный карандаш, с усилием нажимая на бумагу, рисуя портрет Беллы. Наташа бросает в сторону рисунок и выбегает из мастерской, бросая на прощание:
– Я любила вас, Белла! – Она уходит к себе в мастерскую, пишет письмо Белле, оно полно любви, восторга и горького сожаления о случившемся для неё горе. В письме нет имени, к кому оно обращено. Ошибочно Наташа втыкает его не в ту дверь, и оно попадает к Файтель Лазаревичу Муляру, очень пожилому графику. На следующее утро художник похож на мировую скорбь.
– Наташа, – спрашивает грустный Файтель Лазаревич, будучи в полной уверенности, что письмо адресовано ему, – скажите, в чём я провинился, что вы разлюбили меня? Я получил ваше письмо, полное горя. Вы пишите, что больше не любите меня!…
Время уходит, унося из жизни моих друзей. Нет поэта Беллы Ахмадулиной, художников Мая Митурича и Наташи Каревой, переводчицы Марины Бабенко.
Я прохожу этими же дорогами Тарусы с её Долиной грёз, берегами Оки, и образы близких мне людей окружают меня, оставив свой бесценный след в моей душе.