Воспоминания

Владимир Артыков, Заслуженный деятель искусств ТССР, почетный академик РАХ (06.11.1934 — 13.11.2019)

Человек без религии существо
жалкое и несчастное… Золотые
купола и БЛАГОВЕСТ — формы великой
серьёзности, живущей в каждой
человеческой душе.

Из письма Ивана Бунина.

В декабре 2019 года в выставочных залах Союза художников России прошла посмертная выставка Заслуженного деятеля искусств ТССР, почётного академика РАХ Владимира Артыкова.
Судьба так распорядилась, что сороковой день со дня ухода из жизни художника совпал с последним днём проведения его персональной выставки. Ничего случайного в жизни не бывает. Незримо художник присутствовал на вернисаже, слышал тёплые слова, сказанные в его адрес. Творческая жизнь художника была необыкновенно яркой и многообразной, как и он сам, красивый, мощный, умный. Картины художника В. Артыкова были приобретены с больших Всесоюзных художественных выставок в Государственную Третьяковскую галерею, во многие музеи бывшего Советского Союза и теперь находятся в музеях Азербайджана, Украины, Киргизии, Казахстана. Естественно, ретроспектива репродукций с музейных картин В. Артыкова была развернута на выставке и заняла целый зал.


Раннее довоенное детство и послевоенное юношество Артыкова прошло на Арбате, в доме на Филипповском переулке, где окно его комнаты выходило на подворье старинной церкви Воскресения Словущего на Арбате. Летом, из открытых окон церкви лились древние песнопения, в хоре храма пели даже солисты Большого театра. Тогда, в пятидесятые годы, в доме на Филипповском переулке, (теперь в нём размещается посольство Туркменистана), жили студенты московской консерватории, приехавшие на учёбу из Туркмении, они ставили стульчики перед открытыми окнами храма и наслаждались дивными звуками церковной музыки.
Наступила Великая Отечественная война. Семья Артыкова осталась в Москве, во время бомбёжек вначале бегали в арбатское неглубокое метро, потом привыкли и оставались дома. Аннакули Артыков — отец художника, постпред Туркмении в Москве, Антонина Александровна мама Владимира — врач, дежурила в военном госпитале. Наконец, наступила Победа, старшие сёстры взяли восьмилетнего Володю на Парад Победы в Москве на Красной площади, попасть куда, конечно, было практически нереально. Володя с сёстрами смогли дойти только до улицы Горького, где увидели солдат, они ожидали своей очереди выдвинуться на парад. В тот день с раннего утра и до позднего вечера сеял небольшой дождик, шинели и гимнастёрки на солдатах промокли. Володина бабушка, Софья Александровна Дроздовская, говорила: — Это Господь оплакивает погибших на войне. Володя рассказывал, как уже ближе к вечеру он с сёстрами оказался на ликующей Манежной площади, как люди качали одетых в солдатские гимнастёрки военных, как с балкона Националя нарядно одетые американцы рассыпали конфеты на счастливых москвичей, как в небе над Москвой сверкал салют Победы и прожекторы освещали небо. Яркие воспоминания детства позже отразились в картинах Владимира Артыкова «Проводы на фронт», «Домой с победой».
Вскоре после окончания Великой Отечественной войны Туркменскому посольству государство предоставило дачу в бывшем имении Корзинкиной в Троице-Лыково на высоком берегу Москва-реки, в сосновом бору. В церкви при Троице-Лыкове ещё оставались от зенитчиков опрокинутые большие доски икон, разорванные для самокруток церковные книги, рассыпанная махорка. С высокого берега Москва-реки открывался вид на далёкое Щукино. Добраться до дачи в Троице-Лыково можно было только переправившись из Щукино на лодке, на вёслах сидели местные троице-лыковские мальчишки, получая один рубль за переправу. Видеть с высокого берега реки вечерний праздничный салют из Москвы, красивую дымку над рекой, по берегу собирать на ярко жёлтом песке реки множество ракушек — все эти яркие впечатления остро остались в памяти художника.
Видение с верхней точки, точно ты птица, летящая в небе, — удивительный дар художника. По ночам, во сне, Володе часто снился сон, что он высоко летит над землёй, — это чудо было с ним, начиная с раннего детства и почти до семидесятилетнего возраста. Такой счастливый подарок судьбы дал Владимиру Артыкову возможность выплеснуть свои чувства на холст. В его картинах прочитывается не событийность жизни, а мечты о нездешнем мире, видение — над миром, как бы миражи — мира. Последние картины писались при мне, Володя любил, когда я разговаривала с ним, а он стоял у холста. Я смущённо спрашивала, не мешаю ли ему. — Напротив, — отвечал он, — твоё присутствие мне помогает. Что поразило меня на посмертной выставке Владимира Артыкова — невероятная чистота его произведений, прозрачность и очень большая одухотворённость! Собранные вместе, его картины дополняли друг друга, переливаясь чувством глубокой грусти и любви.
Владимир Артыков легко поступил в Ленинградское художественного училище Барона Штиглица, имея серьёзную подготовку художественной школы на Чудовке (около храма Николы в Хамовниках в Москве), учёбы в художественном училище в Ашхабаде. Однако мечта снимать кино не оставляет В.Артыкова, и он после службы на Балтийском флоте в Таллине поступает во ВГИК, где их курс вёл Ю.Пименов. Его однокурсники — Михаил Ромадин, Владимир Коровин, Валерий Левенталь, Иван Тартынский , Хусейн Бакаев — сердечная дружба с ними сохранялась у Владимира до конца жизни. В студенческой столовой, в очереди за винегретом, можно было видеть Андрея Тарковского, Ларису Лужину, Анатолия Ромашина, и вечно одетого в сапоги алтайца Васю Шукшина, с которым у Володи возникла большая дружба. В общежитие ВГИКа приходит влюблённый в Ларису Лужину Булат Окуджава, с собой у него гитара.
Вскоре Владимира приглашают принять участие в киноэкспедиции. Снимался фильм «Следы в океане» режиссёра Олега Николаевского. В Тихом океане на Дальнем Востоке на острове Тюлений есть лежбище котиков, занесённое в красную книжку. На рыболовецком сейнере Владимир вместе с оператором отправляются на остров для съёмок уходящих объектов. Матросская служба на Балтике пригодилась Артыкову, их сейнер попадает на Тихом океане в сильнейший шторм. Яркое описание этого эпизода из своей жизни есть в книге воспоминаний «Обнажённая модель».
Затем его величество случай приводит Владимира на подмостки Хабаровского краевого театра музыкальной комедии, где художественным руководителем и ведущим актёром театра был народный артист РСФСР Игорь Юрьевич Войнаровский. Его сына теперь часто показывают на московском телевидении. Премьера музыкальной комедии «Марги» прошла летом на гастролях в Новосибирском театре оперетты, декорации и костюмы Владимира Артыкова были выполнены там же, в цехах театра. В своем хабаровском театре Артыков обновил старые декорации и костюмы к опереттам «Цыганская любовь», «Летучая мышь, «Севастопольский вальс». Как всегда, Артыков опередил время — написал сценарий и снял документальный фильм «Хабаровский театр оперетты представляет!». Это было впервые — рекламный ролик для будущих гастролей театра по стране, этот фильм прокатывали перед приездом театра в назначенный город.
В последние месяцы жизни, уже перед своим уходом, Владимиру Артыкову часто снился сон об этом красивом хабаровском театре, расположенном на высоком берегу реки Амур, снились актёры и балерины этого театра. Володя сам был очень красив внешне, с огромной вьющейся шевелюрой, ростом высок, фигурой строен и статен, блестяще остроумен , где он, там смех, шутки. В театре его очень любили за лёгкий характер, за не злобливость, за талантливые театральные костюмы и декорации. Будучи сам ещё очень молодым, Владимир Артыков умел найти подход как к взрослым актрисам оперетты, так и к их конкуренткам — молодым выпускницам московских театральных вузов. Владимир Артыков, смеясь, рассказывал: — в местной хабаровской газете я опубликовал шаржи на актёров театра. На следующий день, после выпуска газеты, меня вызывает к себе в кабинет директор театра Фишкин Натан Эммануилович, в его руках газета: — Володя, — говорит он, потряхивая газетой, — жалуются на тебя наши маститые народные и заслуженные, возмущаются, почему Артыков нарисовал в газете не их, народных и достойных, а совсем малоизвестных актёров . — Так начались мои университеты по изучению театральных интриг.
В середине 60-х Артыков попрощался с труппой Хабаровского театра, его пригласили художником-постановщиком на киностудию «Туркмен-фильм» для съёмки комедии «Бывает и так». Первая новелла «Сбежала машина» — музыку к фильму написал начинающий композитор, а теперь знаменитый Эдисон Денисов. Вторая новелла — «Скелет Аполлона», с актёрами Георгием Вициным, Алексеем Смирновым, Евгением Моргуновым, Савелием Краморовым. С начала 70-х по 90-е Артыков сценограф создал декорации и костюмы ко многим спектаклям в разных театрах Ашхабада: Туркменский государственный академический театра им. Молла Непеса, Русский драматический театр им. А. С. Пушкина, театр юного зрителя, Туркменский государственный академический театр оперы и балета. Критики неизменно отмечали вкус и выразительную работу сценографа Артыкова.
В 1968 Лев Кулиджанов вручает Владимиру Артыкову членский билет Союза кинематографистов СССР. Художника-постановщика приглашают на киностудии России, Туркмении, Таджикистана, Узбекистана, Белоруссии. Работа с режиссёром Булатом Мансуровым «Утоление жажды» по роману Юрия Трифонова, где снимались звёзды советского кино: Пётр Олейников (это был его последний фильм), Олег Жаков, Анатолий Ромашин, Валерий Малышев, Раиса Недашковская. Исторический фильм «Махтумкули» режиссёра Алты Карлиева, «Приключения Доврана» режиссёра Анатолия Карпухина. «Служа Отечеству» Латифа Файзиева с Михаилом Кузнецовым, «Тайна предков» Марата Арипова, с Татьяной Конюховой, Антаносом Габреносом, Виктором Филипповым, «Ураган в долине» Тахира Сабирова с актрисой Людмилой Хитяевой и Юрием Чекулаевым, «Восход над Гангом» Латифа Файзиева с актёрами Владимиром Басовым и Валентиной Титовой, Игорем Дмитриевым и много других фильмов на разных киностудиях СССР. В перерывах между работой на игровых картинах Артыков снимает уже как режиссёр документальных фильмов: «Песнь о воде», «Волшебники рядом с нами», «Звёздочка и куланёнок», «Дело возбуждено», тридцати серийный фильм «Праведный путь» (режиссёр Юсуф Азизбаев), художник-постановщик всего сериала Артыков, а в двух сериях он же и автор сценария. Последний фильм Владимира Артыкова , когда уже СССР распался — «Дезертир» «Киностудия им. Горького» с актёром Анатолием Котенёвым.
Компьютеров ещё не было, цифровой аппаратуры тоже, поэтому эскизы к кино и спектаклям художнику-постановщику надо было рисовать. Сразу же после окончания фильма и отыгранных спектаклей Владимир Артыков все свои красивые и сложные эскизы без сожаления раздаривает на киностудиях и в театрах, считая, что впереди ещё будет много работы. Эскизы охотно берут в бухгалтерии, в отделе кадров, сценаристы. Мне очень жаль, что я не смогла увидеть такое огромное количество ушедших в небытие и в частные коллекции работы, нет даже фотографий для публикации.
В 1973 году Артыков вступает в Союз художников СССР, билет ему вручает Таир Салахов. За спиной художника живописца Владимира Артыкова уже монументальные композиции, вошедшие в коллекции многочисленных музеев. Его картины экспонируются на Всесоюзных и Республиканских выставках в московском Манеже, в выставочном зале Ашхабада. (Художники прекрасно помнят, как трудно было попасть на выставку в Манеж, а картины Артыкова проходят на ура на всех выставкомах).
Доктор искусствоведения, профессор Светлана Червоная прослеживает творческий путь живописца Владимира Артыкова. Вот, что она пишет: «Живопись Владимира Артыкова — это ностальгия и мечта. Её содержание призрачно и потрясающе достоверно. Особый дар исследователя, необычный исторический ракурс художественного видения и творческого мышления художника воплощаются в реалиях любовно и тщательно воспроизведённого народного быта, в обладающих очарованием тонкой восточной миниатюры, предельно точных и выразительных этнографических деталях, которыми насыщены его пейзажи, натюрморты, архитектурные панорамы, массовые сцены, всегда отмеченные печатью определённой эпохи. Историческая любознательность автора одинаково простирается и в далёкое прошлое Туркменистана («Визит дружбы» — первое соприкосновение на берегах Каспия с «северным соседом», с русским флотом, с российской дипломатией), и к пронзительной горечи сорок первого и радости сорок пятого. Он оставляет окаменевшие реалии этого времени в вечных песках Каракумов, позволяя зрителю ощутить это время и в глобальном обобщении масштабных панорам, многофигурных композиций , и в удивительных тонко выписанных деталях, фиксирующих изысканные узоры текинских ковров. Формы старых сосудов, конструкции юрт, каменные разломы древних монументов, силуэты всадников, верблюдов, гарцующих коней, особенности красочных народных костюмов фантастическая общая картина Туркменистана в самобытной живописи Артыкова, в которой высокая гармония мятежной стихии формирует истинный образ этой земли, её непостижимых пространств, определяющих движение песков и гор, их упругая сила, смысловые коды орнаментальных узоров — слагаемые того сложного образа Туркмении в искусстве Владимира Артыкова, который не вмещается ни в традиционные жанры , ни в чётко ограниченные виды искусства. Сильнейшим художественным средством, обеспечивающим эффект такого призрачного растворения, является тот особенный свет, которым наполнена живопись Артыкова, который излучают его картины, в котором парят изображения, мерцают каракумские пески».

Римма Исакова. «Наш Изограф», январь 2020 года

Тогда, на Белом море…

Памяти великого русского художника Николая Ромадина (1903-1987)

Белое море, холодный дождливый день. Маленький катер, на котором мы с Николаем Михайловичем Ромадиным идём из Кандалакши. Серая вода за бортом, вдали видна округлая горбушка подводной лодки. По небольшой палубе бегает мальчик лет пяти, иногда он сбегает в трюм, там его мать, он ещё сосёт молоко. Я попробовала спуститься в трюм погреться, но дышать невозможно, поэтому мёрзнем на палубе. Умба. Выгружаемся. На себе несёшь этюдники, холсты, чемодан и ещё немного продуктов. Думается, если опустишь вещи, уже не сможешь встать. Поселились в большом деревянном, дореволюционной северной архитектуры доме. Хозяйка – высокая женщина, чуть не в себе, проводила нас по лестнице на второй этаж, прошли длинный пыльный чердак, упёрлись в дверь, за которой была маленькая комнатка с полуразвалившейся печкой. – Она топиться, — успокоила хозяйка. Из окна вид на бескрайнее Белое море.
На чердаке валялся забытый, запылённый, покрытый патиной самовар. Николай Михайлович задумал написать ночной интерьер, попросил меня помыть на море этот самовар. Я тщательно отдраила его песком, появился даже некоторый блеск, и с радостью показала его Николаю Михайловичу. Он с грустью посмотрел: — Заставь дурака Богу молиться, весь лоб расшибёт, — сказал он мне. – Мне была нужна медная зелёная патина, а ты что сделала?
Интерьер с видом из окна — излюбленный мотив Ромадина. Свеча, самовар, падающие тревожные тени, едва освещённые иконы. За внешней непринуждённостью расположения предметов чувствуется глубокая продуманность композиции картины. Вещи выступают окутанные световоздушной средой с интенсивными тенями вокруг световых пятен. В наивной простоте — мудрость художественного вкуса, настроение таинственное и фантастическое. Здесь понимание слов Врубеля о задачах «фантастической живописи». «Когда задумаешь писать что-нибудь фантастическое – картину или портрет, портрет тоже можно не реально, а в фантастическом плане, всегда начинай с какого-нибудь куска, который напишешь вполне реально. В портрете это может быть перстень на пальце, окурок, пуговица, какая-нибудь мало заметная деталь, но она должна быть сделана во всех мелочах строго с натуры. Это как камертон для хорошего пения. Без такого куска вся твоя фантазия будет пресная и задуманная вещь совсем не фантастическая». (М. Врубель. Переписка. Воспоминания о художнике).
В северных интерьерах Ромадину удалось с наибольшей эмоциональностью открыть свои переживания, разнообразное и сложное сплетение неуловимых оттенков человеческих чувств и мыслей. «Анкор, ещё Анкор» Федотова, где, как говорил Николай Михайлович, в окно смотрит тайна, а под кроватью живёт чёрт, была одной из его любимых работ.

Н. Ромадин. Умба. 1965

Надо было что-то есть. Молока нельзя было купить в связи с отсутствием коров. Маленьким магазинчиком заведовал бывший уголовник. Он продавал только чёрный влажный хлеб, который можно было бросить в стенку, и он бы прилип. Николай Михайлович нашёл выход – мы ходили на лодке в море и ловили на донку треску и навагу. Я никогда до этого не брала топор в руки, чтобы нарубить дрова, истопить печь, сварить еду. И с первого же раза, взмахнув топором, придерживая поленце ладонью, рубанула по указательному пальцу.
В посёлке Умба протекала порожистая река, до войны и во время войны там ловилась сёмга в больших количествах. Но по реке стали сплавлять лес, дно устлали топляки, рыба исчезла. Река была удивительно красивой, вода перекатывалась через валуны, сверкая брызгами. По высоким берегам красиво смотрелись деревянные серебристо-голубые дома, баньки. Николай Михайлович с проникновенностью написал там «Умба-река», «Пороги Умбы», «Северные амбары».

Н. Ромадин. Северные амбары. 1965

В посёлке Умба произошло страшное событие – медведь задрал мужика, снял скальп. Тот ехал в телеге, погоняя лошадь, когда на него напал медведь. Поговаривали, что у этой медведицы охотники весной застрелили медвежат. Николай Михайлович стал брать на этюды длинные бенгальские спички, и я, озираясь от страха вокруг себя, боясь медведя, зажигала эти долго горящие огоньки. С пароходом приехали два охотника, чтобы застрелить медведицу. Так появилась картина Н. Ромадина «Медвежий бугор».
На моторной лодке нас отвезли до Лоцманского острова, на котором гнездились гаги. Оставили нам рыжую собаку. Уезжая обратно, сын лоцмана сказал: — Когда задумаете вернуться, натяните белое полотно на палки, мы в бинокль увидим и заберём вас. У нас был топор, еда, сгущённое молоко, чай, хлеб, консервы, воду черпали из ямок в скальной породе и кипятили её в котле на костре. Нарубили еловых веток, и в пальто ночевали на земле. Стояли белые холодные ночи.
Из дневника Н. М. Ромадина. «Вечер, писал белую ночь. Чёрт возьми, совсем день и, только воображая освещённое солнцем Белое море, мог решить тон, и, кажется удачно! Да, так долго надо наблюдать и так трудно дается характер природы, всё — кажется скучно, и только после усиленного мышления, анализа воображения удаётся достигнуть цели».
На пятый день собака добралась до съестных припасов и съела часть продуктов, меня удивило, что ей понравилось даже сгущённое молоко. Этой собаке мы обязаны жизнью. А дело было так: часа в четыре утра раздался громкий лай нашей собаки. Смотрим, идёт мужчина лет тридцати, несколько уголовного вида, когда он приблизился, мы увидели в его руке большой нож. Собака так и рвётся с лаем. Николай Михайлович берёт топор в руки, и делает вид, будто-то рубит дрова, а мне приказывает взять большую палку. – Ты кто? – спрашивает его Николай Михайлович. – Иду за грибами, — отвечает тот. – А мы дрова рубим, — значительно сказал Николай Михайлович. На острове не росли никакие грибы, да и корзины у мужика не было, да и как он мог попасть на остров? Только на моторной лодке, а тишину белой ночи ничто не нарушало — не было слышно никаких звуков. В Умбе были уголовники, которых в народе называли «химики». Они работали в порту по отгрузке в Англию отшлифованного дерева. Видно, в Умбе прошли слухи, что художник из Москвы на острове, где никого нет, можно поживиться. Мы соорудили из двух палок и простыни белый флаг и подняли его. Часа через три послышался рёв моторной лодки – за нами приехали. Мы рассказали о случившемся. – Да, на этом острове в прошлом году убили человека, мы вам не сказали об этом, чтобы не напугать. Картина, написанная на острове Николаем Ромадиным, так и называется «Остров Лоцманский на Белом море».
К. Г. Паустовский. «Труд Ромадина – не только труд живописца, но и подлинного патриота. Его полотна – поэма о России. У Ромадина есть много общего с Есениным, и, подобно Есенину он может с полным основанием сказать: «И буду славить я всем существом в поэте шестую часть земли с названьем кратким Русь».

«Наш Изограф», апрель 2017

Долина грёз

Я вбегаю домой после школы, от слепящего солнечного света закрываю глаза. На улице весна, лужи. Напротив нашего дома через Москва-реку Нескучный сад, Зелёный театр. Скорее на улицу! Там меня ждут мои «тайники». Выкапывались небольшие лунки в земле и туда выкладывались битые кусочки от красивых тарелочек, чашек. Это похоже на цветной калейдоскоп. Лунка закрывается осколком стекла. «Тайники» меня завораживают.
Гранитные берега Москва-реки заканчивались около Окружного моста, за которым начинается первородный мир. Пески ярко-жёлтого цвета, камушки в воде и пляж. Чтобы попасть на него надо перейти Окружной мост. Это – мой страх и ужас. Редко положенный деревянный настил просвечивает воду, рядом по путям гудят и грохочут паровозы с длинными хвостами составов. Настил колеблется под тяжестью поездов. Наконец, другой берег Москва-реки. Воробьёвы горы. Летом – купание, а зимой катание на санках с крутых откосов гор, это радость от снега, в котором купаешься, превращаясь в снеговика. Весной праздник – ледоход. Тяжёлые глыбы льда плывут по воде.
Звуки и запахи детства на всю жизнь. Балкон, где можно было летними ночами слушать музыку города. Вот шумит пароход, шлёпая по воде колёсами, гудя и выпуская столбы чёрного дыма. К вечеру, цокая копытами, по асфальту набережной гарцует конная милиция, направляясь на футбольный матч, в сторону нового стадиона в Лужниках.
Иногда меня отправляли в деревню Троекурово Липецкой губернии, недалеко от того места, где прошли последние часы жизни Льва Толстого. Я рисовала поразившую меня ветлу, которую невозможно было обхватить руками, избу под соломенной крышей, петуха, маленьких утят, которых я тискала в объятиях.
В Третьяковской галерее моим любимым местом был зал Врубеля, в то время находившийся на первом этаже старинного особняка музея. Таинственный мерцающий свет падает на «Сирень», вспыхивает в камине «Портрета Забеллы Врубель», светится в луне и таинственных травах «Пана». А рядом, низко на полу, скульптуры Конёнкова, его божественные обнажённые, свет мягко обтекает улыбающиеся, замершие в неге и красоте фигуры.
Вступление в Союз художников СССР мне ярко запомнилось интересными художниками, с которыми я была в одном потоке. Это были Александр Шилов и Вячеслав Зайцев. Помню знаменитые теперь работы Шилова «Портрет солдата», «Натюрморт с фиалками», мастерски написанные их бархатистые лепестки и расшитая узорчатая скатерть. А Вячеслав Зайцев свою работу показал на очаровательных манекенщицах, что было совершенно неожиданно для Правления МОСХа.
Манекенщицы демонстрировали изысканные костюмы Вячеслава Зайцева перед приёмной комиссией, в которую входили такие признанные живописцы как Николай Ромадин, Ефрем Зверьков, Виктор Иванов. Мэтры живописи молчали, восторженно смотря на девушек, и только один Николай Ромадин сделал замечание Зайцеву: «Юбочка-то на модели морщит». Сам Николай Михайлович, обладая хорошим вкусом, изысканно одевался. Он даже на этюды ходил в костюме и галстуке.
Наш успешный приём мы с Александром Шиловым отметили коньячком, принесённым с собой. Открутили крышку от плоской фляжки и из неё по глоточку выпили, символически отметив новую веху в своей будущей творческой жизни.
Наступила пора полной самостоятельности. Начались мои многочисленные поездки по стране, где я писала этюды: Белое море с его медвежьими уголками и с незаходящим летним солнцем; вулканы Камчатки с холодными туманами; Хива, Самарканд, Бухара с маревом жаркой сухой дымки; Туркмения на границе с Афганистаном, где я писала портреты солдат, вернувшихся именно 15 апреля 1989 года – наших солдат, вышедших из окружения афганских моджахедов, или, как их тогда окрестили, «духов». Они выжили в этом аду, и я была счастлива встрече с ними.
Мне, как художнику, такие поездки по стране дали много. Меняющиеся впечатления от природы, людей, их нравов, обычаев, национальных костюмов, архитектуры – всё это прошло через мою душу и обогатило мой мир. Палитра художника меняется в зависимости от света, цвета, ощущения данного места и состояния.
Будучи в Японии на этюдах я писала обрывистый скалистый берег Тихого океана. Меня привлекла Гора Духов, для японцев – священное место. Я прислонилась к стене древнего буддийского храма, построенного из толстых брёвен сизых от времени, дождей, снега и ветра. Далеко подо мной внизу был Тихий океан, из него выходили острые скалы. Я показала картину на выставке в галерее «Кайрин» города Отару, господин Саватари, владелец галереи, воскликнул: «Ведь это наша священная Гора Духов! Как вам удалось увидеть медную маску в скале и показать нам её лицо! Я столько раз бывал там, чтобы поклониться этой священной скале, но увидеть медную маску мне не удавалось. А в вашей картине я вижу её чётко. Спасибо вам, Исако-сан». Саватари сложил руки перед лицом и поклонился.
К счастью, в Японии мне посчастливилось побывать ещё раз. Я с наслаждением писала Тихий, но всегда бурный океан; городской пейзаж, сверкающий яркими витринами, отражёнными в мокром асфальте; канал, по которому идут рыбацкие шхуны; пристань на фоне заснеженных лесистых гор; молодых женщин под цветными зонтиками и падающий на них мокрый снег. Поразили меня маленькие девочки, возвращающиеся из школы. За их спинками – тяжёлые рюкзачки, чёрные волосы на их красивых непокрытых головках пушатся от холодного ветра и снега, короткие юбочки обнажают голые ножки в коротких гольфах.
В этой творческой поездке мы не раз собирались за одним столом с Маем Петровичем Митуричем, его супругой Ириной и нашей переводчицей Мариной Бабенко. Марина была умна, красива, владела японским языком в совершенстве. Я написала её портрет. В Москве мы продолжили нашу дружбу, но, теракт в Домодедово унёс её молодую жизнь – она встречала очередную группу иностранцев в аэропорту и оказалась в эпицентре взрыва. Сохранился портрет нашей любимой Марины Бабенко, он остался у её родных.
Дом творчества в Тарусе – мир, полный зимней сказки. За окнами мастерской розовые от лучей восходящего солнца стволы сосен. Белла Ахмадулина рано утром идёт по зимней дороге в сторону деревни Почёво.
На ней лёгкая коротенькая рыжая меховая шубка, на ногах валеночки. Я с этюдником направляюсь туда же, в Долину грёз. Сегодня вечером Белла будет читать свои стихи в большой столовой дома творчества. Все художники ждут этого мгновения. Она выходит в чёрном бархатном костюме.
– Почёвский столб… Почёвский столб… – открывает вечер Белла. Её, совершенно египетские глаза, бархатная толстовка, изящные ноги в валеночках, весь образ поэта остаётся один в сиюминутном пространстве, растворяя время и унося нас в иные миры.
Позже мы сидим в мастерской Владимира Горского. Убогость нашего быта была совсем незаметна.
– Не оскорбляйте бумагу, – говорит Белла Ахмадулина красивой Наташе Каревой, видя, как та ломает уже третий угольный карандаш, с усилием нажимая на бумагу, рисуя портрет Беллы. Наташа бросает в сторону рисунок и выбегает из мастерской, бросая на прощание:
– Я любила вас, Белла! – Она уходит к себе в мастерскую, пишет письмо Белле, оно полно любви, восторга и горького сожаления о случившемся для неё горе. В письме нет имени, к кому оно обращено. Ошибочно Наташа втыкает его не в ту дверь, и оно попадает к Файтель Лазаревичу Муляру, очень пожилому графику. На следующее утро художник похож на мировую скорбь.
– Наташа, – спрашивает грустный Файтель Лазаревич, будучи в полной уверенности, что письмо адресовано ему, – скажите, в чём я провинился, что вы разлюбили меня? Я получил ваше письмо, полное горя. Вы пишите, что больше не любите меня!…
Время уходит, унося из жизни моих друзей. Нет поэта Беллы Ахмадулиной, художников Мая Митурича и Наташи Каревой, переводчицы Марины Бабенко.
Я прохожу этими же дорогами Тарусы с её Долиной грёз, берегами Оки, и образы близких мне людей окружают меня, оставив свой бесценный след в моей душе.